Падальщик. глава 4

Поначалу Юленька была очень холодна со мной. По телефону её голос звучал устало и отстранённо.

В каждой фразе слышался немой упрёк:

«Что вы хотите? Почему вы звоните мне домой, а не в ателье?»

Долго расспрашивала, кто и почему её порекомендовал. Я постарался принять безразличный тон.

Чёрт возьми! Мне нужен костюм, дорогой, сшитый на заказ. Да, я видел тебя в ателье, и что? Ты можешь сделать работу? Сколько это будет стоить? Что от меня требуется? Куда прийти?

Моя напористость смутила её, и мы договорились о встрече.

Юленька жила в однокомнатной квартирке, которая осталась ей в наследство от бабушки. Об этом я узнал чуть позже. Юля сама открыла мне дверь, дома никого кроме неё не было. Её напряжение сразу передалось мне. Вряд ли у неё часто бывали гости. Пока я разувался, она стояла передо мной в изящной вязаной кофточке, голубеньких джинсах, белых носочках. Она явно принарядилась для меня. Её точёная фигурка будоражила мою фантазию. И этот лёгкий дурманящий запах духов... Джинсы плотно обтягивали её округлую попку, приталенная кофточка подчёркивала изгибы бёдер и холмики грудей. Но главное её достоинство — волосы — шикарные, пышные, пшеничного цвета, — они спадали ей на плечи, создавали такой невероятный объём вокруг лица, что дух захватывало. И всё же пока эта крепость оставалась непреступной. Скрестив руки на груди, наступив одной ногой на другую и прислонившись к стене, она настороженно наблюдала за мной. Пристально следила за каждым моим взглядом, каждым движением руки, слушала меня внимательно, сама была немногословна, изучала меня. Я чувствовал её сверлящий взгляд на спине, руках, лице. Малейшая ошибка с моей стороны привела бы к полному фиаско. Я знаю, как это опасно, ошибиться в самом начале знакомства. Я сам исследую тысячи лиц каждый день: в переходах, метро, автобусе, на улице. Отсеиваю сотни, лишь единицы достойны внимания.

Юля снова приняла тот официальный, враждебный тон, которым говорила со мной по телефону. Я был слишком хорош для неё. Я и сам это понимал. Во мне нет видимых изъянов. Нет косоглазия или огромного родимого пятна на лице, я не хромаю и не шепелявлю. Не наркоман и не алкоголик. Не близорук, не угрюм и не робок. Абсолютно не к чему придраться.

Но я хорошо подготовился. Я очень хорошо подготовился. Костюм мне нужен на свадьбу, нет, жениться я пока не собираюсь. Замуж выходит моя двоюродная сестра, а жених — мой лучший друг.

— Знаете, моя сестра в детстве тоже лицо обожгла, — я включаю сочувствие. Мой голос звучит проникновенно. — Я, когда вас там в ателье увидел, сразу о ней подумал, и что всё вот так странным образом совпало. Она очень хорошая девушка, кстати

Потом вернулся к костюму, вспомнил про нелёгкий выбор готовых костюмов в магазине, про то, что цена на фирменные изделия зашкаливает, а качество оставляет желать лучшего.

Она как раз снимала с меня мерки в зале. Мы стояли под ярким светом люстры, и я не мог не заметить, как дрогнула её рука, когда я говорил про сестру. Она на секунду замешкалась, делая пометки в тетрадь, замерла над столом, потом повернулась ко мне. На её лице, которое всё это время оставалось неподвижным и было похожим на маску, неожиданно появилось странное выражение виноватой вымученной улыбки. Плоские губы вытянулись, глаза смягчились. Но главное — в её голосе появилась совершенно новая, незнакомая мне нежность:

— Вы меня подождите здесь, пожалуйста, — её дыхание сбилось. — Я на секундочку, — и она буквально выскочила из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Я думаю, она побежала в ванную поплакать, потому что когда она вернулась её глаза всё ещё блестели. Можно сказать, она вернулась другим человеком. Уверенным, игривым, жизнерадостным. Теперь она не следила за моим взглядом, и я мог без зазрения совести рассматривать её. Она разрешила мне это. Она заходила под свет, пока я вытягивал руки в стороны, становилась ко мне боком, поворачивалась спиной — она хотела, чтобы я изучал её.

Её волосы пахли всё так же обворожительно сладко. Они почти касались меня, щекотали мне нервы. Её лицо напомнило мне незаконченную маску из папье-маше. Лишь небольшой участок кожи с правой стороны остался нетронутым. Бледно-розовая краска под цвет кожи тоже была нанесена неряшливо. Местами сгустки этой краски засохли и приобрели бордовые оттенки. Но больше всего меня возбуждали её глаза и губы. Большие грустные глаза буквально излучали любовь сквозь прорези в маске. Как легко упрёк в её глазах уступил место чему-то большему. Ещё одной прорезью в её маске были губы — плоские, нарисованные от руки алым фломастером, — они, как две сморщенные дольки апельсина, никогда не смыкались до конца, вызывали ощущение томления с её стороны. Страстного томления, жаждущего быть утолённым.

Мы закончили осмотр и начали обсуждать, какой костюм я хочу. Я включил вторую скорость. У меня легко получается шутить, особенно когда над моими шутками смеются. Я сидел на диване, Юля села напротив, за стол.

Костюм-зебра, предположил я, с полосатыми брюками, чёрной грудкой, и холкой на спине. Или нет... Костюм-гепард, чтобы меня все боялись. Или, может, костюм-бегемот...

Впервые, я видел, как искажается её лицо в странной гримасе, похожей на улыбку. Апельсиновая корка сжималась, образуя неровные бугристые складки. Маска вдруг ожила, зашевелилась отдельными тектоническими плитами, сморщилась на щеках. Дольки губ начали растягиваться в стороны, рискуя лопнуть и разлиться томатным соком по полу.

— Извините, вам не больно смеяться?

Она вздрогнула и замолчала.

— Нет, мне уже давно не больно, — её лицо вновь стало неподвижной маской, в голосе послышалось раздражение, а глаза наполнились гневом.

— Я подумал, если вам хоть чуточку больно, то лучше мне больше не шутить.

— Мне не больно. Можете шутить, — зло ответила она.

Но шутить мне больше не хотелось. Я молчал.

— Что же вы не шутите? — она вернулась к тетради.

— Извините, что спросил.

— Ничего, я уже привыкла, — она продолжала быстро рисовать в тетради какие-то каракули.

Как раз то, о чём я говорил: одно неправильное слово или движение — и всё может тут же рухнуть. Я не так всё это планировал, но теперь нельзя было терять ни секунды. Такие обиды не забываются и не выходят из головы. Наоборот: со временем они превращаются в монстров, обрастают мхом, мифами и легендами. Если бы я не перешёл к решительным действиям в тот момент, то в следующий раз она могла бы просто не поднять трубку.

— Можно пригласить вас в театр?

Она медленно опустила ручку и перевела на меня взгляд. В этот момент она, наверняка, спрашивала себя, насколько серьёзно я к ней отношусь. Я замер от напряжения. Улыбнись я — и всё было бы кончено. Она бы выставила меня за дверь и вряд ли бы согласилась шить костюм. Но я хотел её так страстно, так сильно, что, видимо, её женская интуиция вступилась за меня и закричала ей в ухо: «Только попробуй отказаться!»

— Я в театр не хожу, — задумчиво ответила она.

— Тогда кино?

— Кино — можно.

***

Моё первое прикосновение к ней...

Мы сидели в темноте кинотеатра в последнем ряду, полупустой зал, вокруг нас никого, фильм вообще не интересовал нас. Я взял её левую руку и не отпускал до конца сеанса. Её вялая ручка холодела, покрывалась испариной, трепетала, нежные подушечки её пальцев с опаской дотрагивались до меня. Это был безумный танец двух рук. Исследование пределов чувствительности. Электрический разряд гулял между нами, и проводниками были эти пальчики. К концу сеанса она была готова. Я чувствовал это по той решительности, с которой ...